– Скотти Вильсон? – не спросил, а скорее кивнул я.

– Привет, малыш Джонни, – сказал Вильсон. – Вот зашел тебя проведать, а дома никого нет. Прочел твою записку. Какие красивые слова! Жаль, она их никогда не прочтет.

– Вильсон, что тебе надо? – заорал я и почувствовал, что краснею.

– Мне очень и очень скверно, – сказал Вильсон. – Мне нужен человек, который со мной поговорит. Я знаю поблизости одно уютное местечко.

– Очень скверно? – недоверчиво спросил я, слезая с табуретки.

– Ужасно, – подтвердил Вильсон. – Штаны переодень, все в масле. Кто же вешается в белых штанах? На них так плохо будет смотреться моча…

– А почему тебе скверно, дядька Вильсон? У тебя же вторая судимость? Так сильно страдаешь по Свободе?

– Я страдаю, когда вижу молодых дурачков вроде тебя. Джонни, ты мужик или нет? Тебе не стыдно так страдать из-за бабы?

– Как? – растерялся я.

– Ныть из-за бабы. Хныкать. Жаловаться. Вешаться. – Вильсон говорил кратко и требовательно. – Посмотри на кого ты похож! Нытик, а не мужик! Возьми себя в руки! Вытри розовые сопли! Наплюй!

– Хорошо тебе говорить, дядька Вильсон, – я достал платок и высморкался, – со второй-то судимостью…

– Не второй, а четвертой, если уж на то пошло… Ты мне другое скажи – кто она? На кого ты повелся, дурень? Железяка с факелом! Рожа квадратная! Глаза пустые! Ни сисек тебе, ни писек!

– Как… – опешил я. – Как ты можешь так говорить про свою любовь?!

– Кто тебе сказал, что я ее люблю?

– Погоди… – я уже начал догадываться. – Так ты… ты любишь Гагарина?

– Я люблю деньги.

– Как же это? – совсем растерялся я.

И тут до меня дошло.